Адольф Гитлер. Моя борьба ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА IX

На главную

ГЛАВА IX
МЫСЛИ О ЗНАЧЕНИИ И ОРГАНИЗАЦИОННОМ ПОСТРОЕНИИ ШТУРМОВЫХ ОТРЯДОВ

Сила старого германского государства покоилась, так сказать, на трех китах: 1) на монархической форме правления, 2) на административном аппарате и 3) на армии. Революция 1918 г. устранила монархическую форму правления, разложила армию и сделала административный аппарат достоянием партийной коррупции. Этим самым революция уничтожила все три главные источника сил государственной власти. Ибо надо сказать, что источником сил всякой государственной власти почти всегда являются именно эти три указанных фактора.

Главнейшим фундаментом государственной власти всегда является популярность ее. Однако та государственная власть, которая базируется только на этом фундаменте, еще крайне слаба и непрочна. Любой носитель власти, основанной только на одной популярности, будет поэтому думать о том, что вдобавок к популярности обязательно необходимо создать себе еще силу. Второй из важнейших факторов всякой государственной власти мы видим поэтому в вооруженной силе. Такая власть будет уже куда стабильнее, прочнее, сильнее, чем первая. Если затем популярность соединится с вооруженной силой и если такая власть просуществует достаточно долгий срок, тогда такая государственная власть будет еще прочнее, ибо она получит за себя и авторитет традиции. Когда же соединятся популярность, вооруженная сила и традиция, тогда государственная власть станет уже совершенно незыблемой.

Революция 1918 г. совершенно уничтожила возможность этого третьего случая. После революции ни о какой традиционной государственной власти не может уже быть и речи. Уничтожив старое государство, устранив старую форму правления, выбросив вон старые государственные символы, революция резко оборвала всю традицию. Результатом всего этого не мог не быть глубочайший подрыв всякой государственной власти.

Второй фактор государственной власти - вооруженная сила - тоже был уничтожен. Чтобы сделать революцию возможной, революционерам пришлось ведь разложить и армию, всегда являвшуюся до сих пор воплощением организованной силы государства. Мало того. Разъеденные революционной агитацией воинские части пришлось и непосредственно употребить как ударную силу революционного переворота. Правда фронтовые армии далеко не все поддались процессу разложения. Но когда война кончилась и армии после четырех с половиной лет героической борьбы ушли с фронтов, они, придя на родину, также подверглись дезорганизации и разложению. Демобилизация протекала в самой неблагоприятной обстановке. В конце концов вся бывшая фронтовая армия была ввергнута в хаос и разложение, характеризовавшиеся принципом "добровольной дисциплины". Это и была эпоха пресловутых солдатских советов.

На этаких бунтовщических отрядах, рассматривающих военную службу под углом зрения пресловутого восьмичасового рабочего дня, конечно нельзя было уже построить никакой государственной власти. Этим самым уничтожен был и второй фактор, единственно способный обеспечить подлинную прочность государственной власти. Что же осталось тогда у революции? Осталась одна только голая популярность. Но на ней одной, как мы уже знаем, прочной государственной власти не построишь. Этот один фактор крайне ненадежен. Если революции тем не менее удалось одним ударом опрокинуть все государственное здание, то это объясняется только тем, что уже в ходе самой мировой войны у нас было уничтожено то внутреннее равновесие, которое прежде обеспечивалось самой структурой нашего народа.

Каждый народный организм можно подразделить на три больших класса. Первый класс это - полюс самых лучших людей - лучших в смысле большей добродетели, большего мужества и готовности к самопожертвованию. Второй класс это - полюс самого худшего человеческого материала, полюс человеческих отбросов; эти люди являются вместилищем всех эгоистических инстинктов и пороков. Третий класс это - та громадная масса, которая находится посередине между обоими указанными полюсами. Это именно средние люди, не отличающиеся ни чрезмерным героизмом, ни резко выраженной преступностью.

Эпохи подъема государства обыкновенно характеризуются абсолютным господством полюса самых лучших людей. Если бы не руководили эти люди, невозможен был бы и самый подъем.

Обычные нормальные эпохи более или менее равномерного и стабильного развития характеризуются очевидно для всех преобладанием элементов середины. Силы обоих полюсов в такие эпохи более или менее уравновешивают друг друга.

Эпохи крушения государства характеризуются преобладающей ролью полюса самых худших людей.

Примечательно, однако, то, что золотая середина, т.е. широкие массы средних людей, накладывает свой отпечаток на эпоху только тогда, когда оба крайних полюса находятся в жестокой свалке друг с другом и тем самым связывают силы друг друга. А как только победит тот или другой из крайних полюсов, так широкая масса середины немедленно подчиняется данному победителю. Если победит полюс лучших людей, широкая середина сразу пойдет за ним. Если же верх возьмет полюс худших элементов, то широкая середина во всяком случае не станет оказывать ему сопротивления. Ибо широкие массы средних людей никогда не способны повести самостоятельную борьбу.

И вот мировая война после четырех с половиной лет тяжких битв совершенно нарушила у нас равновесие между тремя указанными классами. Нельзя конечно отрицать того факта, что и середина принесла в течение войны громадные жертвы. Но решающее значение получил тот факт, что полюс лучших людей в течение войны почти целиком лег на полях войны. Поистине неисчислимо количество героев нашей нации, сложивших свои головы на фронтах войны.

Вспомним в самом деле, каких гигантских жертв потребовала война именно от этих героических элементов, которых обычно средние люди заметить не могут. Добровольцы - на фронт! Добровольцы - в наиболее опасные патрули! Добровольцы - в разведчики! Добровольцы - на трудную телефонную службу! Добровольцы - в колонну для наводки мостов! Добровольцы - на подводные лодки! Добровольцы - в авиацию! Добровольцы - в штурмовые батальоны! И т.д. и т.д. Тысячи и тысячи раз в течение четырех с половиной лет войны раздавались эти призывы по разным поводам. И всегда мы могли наблюдать одну и ту же картину: на такие призывы откликались безусые юноши или зрелые люди из числа только тех героически настроенных немцев, которые забыли все личные интересы и, полные горячей любви к отечеству, в любую минуту готовы были отдать свою жизнь. Десятками, сотнями тысяч гибли эти лучшие люди во время войны. Вот почему эта лучшая человеческая прослойка неизбежно становилась все тоньше и тоньше. Те, кто не погиб, были искалечены. Немногочисленный круг уцелевших не мог уже удовлетворительно выполнять свою социальную функцию. Чего стоит один тот факт, что в 1914 г. у нас вербовались целые армии из числа добровольцев? А ведь большинство из них погибло и не могло не погибнуть, так как благодаря преступной бессовестности наших парламентских невежд эти люди не имели достаточной довоенной подготовки и неизбежно стали поэтому простым пушечным мясом. В тогдашних фландрских боях пало (или было искалечено) добрых 400 тысяч человек, и заменить этот лучший слой людей у нас некем было.

Потерю этих людей нельзя исчислять только арифметически. Их гибель уже достаточно чувствительно нарушила равновесие. Полюс худших элементов нации неизбежно стал перевешивать. Низость, трусость и подлость неизбежно стали брать верх. К этому надо прибавить еще следующее. Дело было не только в том, что на полях битв массами погибали лучшие люди. Беда заключалась еще и в том, что в это же самое время в тылу самым старательным образом консервировались именно самые худшие элементы. На каждого героя добровольца, смело и бесстрашно шедшего, навстречу патриотической смерти, приходилось по меньшей мере по одному "герою" тыла, убегавшему от смерти и сохранявшему свою драгоценную жизнь для "пользы" родины.

Вот почему к концу войны мы и получили следующую картину: середина принесла свои очень большие жертвы кровью; полюс лучших людей дрался образцово и почти весь физически погиб; полюс худших элементов к сожалению уцелел почти весь, использовав в своих интересах многие нелепости нашего законодательства, а главное - то обстоятельство, что мы не пустили в ход военного устава. И вот именно эта очень хорошо сохранившаяся человеческая накипь и сделала ноябрьскую революцию. Лагерь этот мог сделать революцию только потому, что ему теперь не противостоял уже полюс самых лучших людей. Эти последние в своем большинстве погибли на фронтах.

Ввиду этого приходится сказать, что германскую революцию сделал отнюдь не сам народ. Не народные массы Германии повинны в этих каиновых делах, а только гнусная шайка дезертиров, сутенеров и прочей сволочи.

Рядовой фронтовик с радостью приветствовал окончание кровавой борьбы и был счастлив, что может вернуться на родину повидать жену и детей. Настоящей внутренней связи с революцией у него не было. Он не любил революцию и еще меньше любил ее вождей и организаторов. В течение четырех с половиной лет пребывания на фронте он успел позабыть даже имена этих партийных гиен и вся их внутренняя склока была ему совершенно чужда.

Только среди одной небольшой части немецкого народа революция была действительно популярна. Я имею в виду тот сорт людей, который под всевозможными предлогами старался улизнуть с фронта и спрятаться в тылу. Эти персонажи любили революцию, но тоже не ради ее прекрасных глаз, а ради того, что она избавляла от необходимости бороться за дело родины.

Однако из популярности у таких разложившихся элементов революция не могла себе сшить шубу. Построить государственную власть на этаких элементах было невозможно. А между тем молодой республике нужно было во что бы то ни стало создать сколько-нибудь прочную государственную власть; иначе она имела все основания опасаться, что после первого замешательства остатки лучших элементов нашей нации все-таки объединятся и одним ударом смахнут всю эту республику.

Вожди переворота в ту пору больше всего боялись, что водоворот внутренних беспорядков увлечет их за собой и что тут-то внезапно подымется какой-нибудь железный кулак, который всех их опрокинет наземь. Молодой республике нужно было во что бы то ни стало консолидировать свои силы.

Обстановка сложилась так, что республике во что бы то ни стало нужно было быстро создать себе вооруженную силу, ибо опираться на одну только слабую популярность было более чем опасно.

В декабре, январе, феврале 1918-1919 гг. матадоры революции сразу почувствовали, что у них уходит почва из-под ног. И вот они стали озираться кругом, где бы найти таких людей, которые захотели и смогли бы подкрепить вооруженной силой те слабые позиции, которые дарованы были им "народною любовью". "Антимилитаристическая" республика нуждалась теперь в солдатах. А так как популярностью эта республика пользовалась только в кругах сутенеров, воров, взломщиков, дезертиров, героев тыла и вообще элементов, охарактеризованных нами выше как полюс самых худших людей, то вербовать среди этих слоев солдат, готовых умереть за новый идеал, было бы бесполезным делом. Тот слой, который был носителем идей ноябрьской революции, не хотел да и не способен был дать солдат для защиты этой своей революции. Этому слою нужна была не организация сил республики, а еще большая дезорганизация их, ибо только так они могли удовлетворить свои грабительские инстинкты. Этот слой шел не под лозунгом: порядок и строительство германской республики, а под лозунгом: разграбление республики.

Правительство народных уполномоченных на всех перекрестках молило о помощи. Но меньше всего отклика оно получало со стороны этого слоя носителей идей революции. Напротив, с этой стороны оно получало только отпор и даже озлобление. Ибо грабители в попытках создать армию неизбежно видели опасность для себя. Им хотелось именно такой республики, которая целиком зависела бы от одной "популярности" ее в среде грабителей. В революции они видели только право на воровство, монополию на хозяйничанье для арестантов, только что вырвавшихся из тюрьмы, для воровских банд и грабителей, словом, для самой отъявленной сволочи.

Правительство народных уполномоченных могло сколько угодно вопить о помощи. Из этого лагеря оно никакого отклика не получало. Напротив, отсюда только раздалась брань: "предатели!" Тогда и господа народные уполномоченные начали понимать, каково подлинное умоначертание того слоя, на котором зиждилась их популярность.

И вот именно в эту пору в нашем отечестве опять нашлись многочисленные молодые немцы, выразившие готовность, как они думали, в интересах "тишины и порядка" вновь надеть на себя солдатские шинели и взять ружье на плечо для борьбы против разрушителей страны. Эти молодые люди вновь стали создавать отряды добровольцев. В глубине души глубоко ненавидя революцию, они вместе с тем на деле выступили на защиту ее и тем самым практически укрепили ее.

Молодежь эта действовала конечно с самыми лучшими намерениями. Подлинные организаторы революции, дергавшие ее за веревочку, евреи, оценили тогдашнюю ситуацию трезво и со своей точки зрения правильно. Немецкий народ не созрел еще тогда к тому, чтобы его можно было бросить в кровавую лужу большевизма, как это удалось сделать в России. Это объяснялось тем, что расовое состояние немецкого народа все же являлось еще более благополучным и единство между немецкой интеллигенцией и немецким населением физического труда еще не было достаточно разрушено. Население России было сплошь безграмотное, чего конечно нельзя было сказать ни о Германии, ни о других западноевропейских народах. В России сама интеллигенция в большинстве своем принадлежит к нерусским национальностям и во всяком случае к неславянским расам. С тонким слоем интеллигенции в России легко было справиться, ибо между ним и широкими массами народа почти совсем не было посредствующих звеньев, а умственный и моральный уровень широкой массы народа был в России страшно низок.

В России достаточно было немногого. Надо было только натравить необразованную, не умеющую ни читать, ни писать массу на верхний слой интеллигенции, и без того почти не связанной с народом. Этого было довольно, чтобы решить всю судьбу страны и чтобы можно было считать революцию удавшейся. Вся неграмотная масса русского народа попала в полное рабство к еврейским диктаторам, у которых конечно хватило ума задрапировать свою диктатуру в тогу "диктатуры народа".

Только применение самых драконовских мер при каждой попытке дезертирства послужит достаточно отпугивающим примером не только для отдельных лиц, но и для всей массы солдат.

В Германии имело крупное значение еще и следующее обстоятельство. Разложение армии конечно происходило всюду - без этого ноябрьская революция не могла удаться. Но тем не менее главным носителем идеи революции и главным виновником разложения армии был не фронтовик. Эту "работу" выполнили главным образом негодяи местных гарнизонов или те субъекты, которые вообще сумели изобразить себя "незаменимыми" и спрятаться где-нибудь в тылу на хозяйственной работе. Соответствующие "дополнения" эти банды получали еще за счет дезертиров. С фронтов в это время дезертировали в тыл десятки тысяч людей, оставаясь при этом почти совершенно безнаказанными. Трусы, как известно, во все времена и эпохи боятся только одного: собственной смерти. На фронтах смерть конечно могла настигнуть такого труса в любой день и час. Есть только одно средство заставить трусов, слабых и колеблющихся несмотря ни на что выполнить их долг: дезертир должен знать, что если он убежит с фронта, то его непременно настигнет та участь, которой он больше всего боится. Дезертир должен знать, что если он останется на фронте, то его только может настигнуть смерть, а если он удерет с фронта, то смерть непременно настигнет его.

В этом и заключается весь смысл военного устава.

Конечно было бы очень хорошо и красиво, если бы в той великой борьбе за существование немецкого народа, которую нам пришлось вести, можно было опереться только на добровольную преданность всех и каждого. Однако мы знаем, что такие качества свойственны были только самой лучшей части нации, а вовсе не каждому среднему человеку. Вот почему и необходимы специальные законы военного времени. Ведь и законодательство против воровства рассчитано вовсе не на принципиально честных людей, а только на колеблющиеся слабые элементы. Своим устрашающим влиянием такое законодательство мешает возникнуть положению, когда более честного считают более глупым, и когда поэтому люди могли бы придти к убеждению, что лучше самим начать принимать участие в краже, чем оставаться с пустыми руками или дать обкрадывать себя.

Вот почему было абсолютно неправильным допустить даже на одну минуту, что в борьбе, которая по всякому человеческому разумению должна была занять по крайней мере несколько лет, можно будет обойтись без специальных законов военного времени. Ведь опыт многих столетий и даже тысячелетий совершенно недвусмысленно говорит о том, что в очень серьезные времена, когда государство вынуждено предъявить суровые требования к нервам всех граждан, людей слабохарактерных приходится принуждать к выполнению их обязанностей.

Конечно для наших героических добровольцев закон о смертной казни был не нужен, но такой закон был совершенно необходим по отношению к тем трусливым эгоистам, кто свою драгоценную жизнь ставил выше интересов отечества. У нас же на деле смертная казнь не была применена, т.е. военный устав фактически остался без применения, и за это мы жестоко поплатились. С фронтов полился - особенно начиная с 1918 г. - непрерывный поток дезертиров, и именно эти элементы помогли создать ту преступную организацию, которая с 7 ноября 1918 г. внезапно выступила главным коноводом революции.

Фронтовики как целое ничего общего не имеют с этим позорным явлением. Страстное стремление к миру испытывали конечно и фронтовые солдаты. Но именно это могло стать громадной опасностью как раз для революции. Когда после перемирия немецкие армии стали возвращаться домой, тогдашние вожаки революции со страхом спрашивали себя: что же сделают теперь фронтовые войска? Потерпят ли фронтовики все то, что они теперь увидят на родине?

В эти недели германская революция вынуждена была по крайней мере по внешности притвориться очень скромной и умеренной. Вожаки революции боялись, что иначе возвращающиеся дивизии быстро положат конец всей революции. Если бы тогда нашелся хотя бы один решительный человек и если бы он сумел перевести на свою сторону хотя бы одну преданную ему дивизию, дивизия эта сорвала бы с себя красные тряпки, поставила бы к стенке свой "совет", сопротивляющихся забросала бы ручными гранатами, и в течение каких-нибудь четырех недель такая дивизия разрослась бы в целую могучую армию, быть может, из 60 дивизий или еще того больше. Этого больше всего и опасались господа еврейские импрессарио. Чтобы избегнуть этого, они и придали революции известный оттенок умеренности. Отказавшись от прямого большевизма, вожаки представили дело так, будто их задачей является "обеспечить тишину и порядок". Отсюда и все многочисленные крупные уступки, отсюда апелляция к старому корпусу чиновничества, отсюда обращение к старым руководителям армии. Все эти люди пока еще были на некоторое время нужны. Только после того как их надлежащим образом использовали, можно было их и прогнать и, изъяв республику из рук этих старых слуг государства, бросить ее во власть коршунов революции.

Только так можно было еще рассчитывать обмануть старых генералов и старых администраторов. Показав себя очень мягкой и невинной, революция могла рассчитывать сломить сопротивление этих кругов и таким образом обезоружить самых страшных своих противников. Практика показала, что этот обман вполне удался. Однако революцию, как мы знаем, сделали не элементы "тишины и порядка", а те элементы, идеалом которых является мятеж, грабеж, воровство. Новая умеренная тактика революции не могла быть по душе этим элементам. Что такой тактический ход необходим, эти элементы понять не могли, а объяснять это вслух тоже было затруднительно.

Постепенно увеличиваясь численно, германская социал-демократия все больше переставала быть грубо революционной партией. Это не значит, что партия эта поставила себе теперь другие цели или что вожди ее перестали хотеть революции; никоим образом. Однако теперь у нее осталось только желание революции, а весь корпус партии был уже совершенно неприспособлен к тому, чтобы делать революцию: с 10-миллионной партией вообще уже революции делать нельзя. Такое массовое движение не представляет уже больше полюса активности; это уже широкие массы середины, т.е. косности.

Евреи своевременно поняли это обстоятельство и именно поэтому произвели раскол германской социал-демократии уже во время войны. Убедившись, что социал-демократия благодаря косности массы ее членов непроизвольно как бы стала на сторону большинства народа, т.е. в действительности стала свинцовой гирей для дела национальной защиты, евреи решили изъять из социал-демократии ее наиболее радикально-активистские элементы и создать из них особо ударные наступательные колонны. Независимая партия и союз "Спартака" стали штурмовыми батальонами революционного марксизма. На них возложена была задача поставить всех перед совершившимся фактом, а подготовленная к этому десятилетней работой с.-д. масса неизбежно уже должна была стать "на почву этих фактов". Трусливую буржуазию марксизм оценивал при этом совершенно правильно: он просто третировал ее en canaille. С ней вообще не считались. Марксисты прекрасно знали собачью покорность этого отжившего поколения и не сомневались, что никакого серьезного сопротивления она оказать неспособна.

Но вот революция сделана и основа старого режима уничтожена. Войска с фронта потекли назад в страну. Теперь вожаки революции считают совершенно необходимым немножко затормозить ее дальнейший ход. Теперь все важнейшие позиции заняты старой с.-д. партией, а штурмовые батальоны независимой с.-д. партии и спартаковцы отстранены.

Без внутренней борьбы тут дело не могло обойтись. С одной стороны, эти активистские батальоны революции конечно не могли быть довольными и чувствовали себя обманутыми, с другой стороны, и самим импрессарио теперь было только выгодно, чтобы эти активистские батальоны продолжали шуметь и скандалить. Ибо как только закончился переворот, так сразу и оказалось, что в лагере революции были в сущности две партии: партия "тишины и порядка" и группа кровавого террора. Неясно ли, что наша буржуазия тотчас же поторопилась перебежать в лагерь "тишины и порядка". Теперь для жалких политиков буржуазии опять создался давно желанный момент, когда они могут идти в ногу с представителями официальной власти, могут прижать к груди своей новых владык, которых они, правда, в глубине души своей ненавидели, но еще больше боялись. Политикам буржуазии была оказана высокая честь: теперь они могли сесть за один стол с трижды ненавистными им марксистскими вожаками и вместе с ними обдумать план совместной борьбы против большевиков.

Так уже в декабре 1918 г., а тем более в январе 1919 г. в Германии создалась следующая картина.

Меньшинство худших элементов страны сделало революцию, под знамя которой сейчас же стали все марксистские партии. Революция внешним образом пошла по умеренному пути, что сразу же вызвало фанатическую ненависть к ней со стороны экстремистов. Эти последние сразу же берутся за ручные гранаты и пулеметы, начинают занимать государственные здания, словом, начинают серьезно угрожать умеренной революции. Убоясь крайних левых, официальная социал-демократия заключает перемирие с приверженцами старого строя, чтобы вместе бороться против экстремистов. В результате этого получается то, что противники республики приостанавливают свою борьбу против нее и помогают усмирению тех, кто, правда, по совершенно другим мотивам тоже является противником этой республики. В результате этого в конце концов получается то, что опасность борьбы сторонников старого строя против республики совершенно элиминирована.

Это обстоятельство имеет настолько важное значение, что его надо подчеркнуть как можно более сильно. Только тот, кто учтет это обстоятельство и сможет понять, как это случилось, что Германии навязали революцию несмотря на то, что девять десятых народа не участвовали в этом, семь десятых народа высказались против нее, шесть десятых ненавидели ее и в конце концов только одна десятая активно в ней участвовала.

Так и случилось, что постепенно исчерпали свои силы на баррикадах спартаковцы, с одной стороны, и националистические фанатики и идеалисты, с другой. Оба крайних полюса таким образом уничтожили друг друга, в результате чего как всегда и победила середина. Буржуазия и марксисты объединились на почве "созданных фактов", и молодая республика начала "консолидироваться". Это, однако, не помешало буржуазным партиям на первых порах, в особенности перед выборами, еще продолжать заигрывать с идеей монархизма. Вызывая великие тени прошлого, буржуазия все еще надеялась оказать достаточное влияние на умы маленьких людей, идущих за ее знаменами.

Конечно, это было довольно нечестно. Внутренне буржуазия уже давно порвала с монархией; но моральный разврат, воцарившийся с пришествием республики, в достаточной степени разложил и лагерь буржуазных партий. Заурядный буржуазный политик ныне чувствует себя гораздо лучше в обстановке грязи и продажности, созданной республикой, нежели он чувствовал себя раньше в суровой обстановке прежнего государства, требовавшего еще известной чистоты нравов.

* * *

Как мы уже сказали, революция после разгрома старой армии вынуждена была заботиться о создании новых вооруженных сил, способных подкрепить новую государственную власть. В силу всей создавшейся обстановки революция могла вербовать себе новые вооруженные силы только из лагеря, придерживавшегося прямо противоположного ей мировоззрения. Только в этих рядах можно было постепенно навербовать армию, размер которой был заранее сильно ограничен мирным договором. Со временем эта именно армия и должна была стать инструментом нового государства.

Итак, если мы попытаемся отвлечься от всех действительных ошибок старого государства, конечно сильно содействовавших революционному движению, и если мы попытаемся спросить себя, как же все-таки при описанной обстановке революция могла удаться, то мы должны будем ответить так. Революция удалась:

1) в результате окостенения наших понятии о долге и дисциплине и

2) в результате трусливой пассивности наших так называемых государственных партий.

К этому приходится прибавить еще следующее.

Основной причиной окостенения наших понятий о долге и дисциплине в последнем счете явилось наше совершенно анациональное и только формально государственное воспитание. Благодаря этому и в этой области у нас перестали понимать действительную роль средства и цели. Понятие о долге, исполнение своих обязанностей, дисциплина - все это отнюдь не самоцель, совершенно так же, как самоцелью не является и государство. Нет, все эти понятия должны быть только средством к цели. Сама же цель заключается в том, чтобы обеспечить обществу, состоящему из физически и морально однородных живых существ, возможность достойного существования на этой земле. Когда гибнет целый народ, когда он стоит перед тягчайшими испытаниями главным образом в результате действий отдельных негодяев, тогда было бы чистым безумием руководиться соображениями формальной дисциплины по отношению к этим негодяям, хотя бы они и были у власти. Нет, при таком положении вещей действительное исполнение долга требует нарушить формальную дисциплину, но спасти свой народ от гибели. Согласно современным ходячим буржуазным понятиям, если солдату сказали сверху, чтобы он не стрелял в бунтовщиков, то дисциплина требует от него, чтобы он действительно не стрелял. Такая бездушная формальная дисциплина кажется иным более ценной, чем жизнь собственного народа. Согласно нашим национал-социалистическим понятиям, дело обстоит совсем не так. В такие моменты солдат должен соблюдать не формальную дисциплину по отношению к своему слабому начальнику, а подлинную дисциплину по отношению к своему народу. В такие минуты каждый из нас должен помнить о всей своей личной ответственности перед нацией в целом.

Ноябрьская революция могла удаться только потому, что это действительно живое представление о подлинной дисциплине к этому времени совершенно исчезло в нашем народе - вернее, в правящих кругах его. Это живое чувство уступило место доктринерским и чисто формалистическим понятиям о дисциплине, что при данной обстановке было только на руку революции.

В пояснение второго из вышеприведенных пунктов мы должны сказать еще следующее.

Действительная причина трусости так называемых "государственных партий" в последнем счете заложена в том, что во время войны мы потеряли наиболее активистские, наиболее доброкачественные элементы нашего народа. Далее, крупную роль сыграло тут и то обстоятельство, что все наши буржуазные партии стояли исключительно на почве борьбы только так называемым духовным оружием, а применение физической силы предоставляли только государству. Конечно такой взгляд говорит только о слабости и даже прямо о вырождении буржуазных партий. Взгляд этот был совершенно бессмыслен хотя бы уже по одному тому, что ведь политические противники буржуазных партий давным-давно отказались от подобной точки зрения и заявляли совершенно открыто, что они готовы бороться за достижение своих целей также и путем применения физической силы. Идейный мир буржуазной демократии неизбежно должен был породить марксизм. Но в ту самую минуту, когда марксизм родился на свет божий, апелляция к борьбе только духовным оружием стала уже совершенной бессмыслицей. За эту нелепицу нам пришлось впоследствии расплатиться ужасающей ценой. Ибо ведь известно, что сам марксизм всегда и неизменно доказывал, что вопрос о выборе средства борьбы есть вопрос одной лишь целесообразности. И сам марксизм считал себя вправе выбирать любое средство борьбы, лишь бы только оно сулило успех.

Насколько правы мы, оценивая так намерения марксистов, доказали события 7 - 11 ноября 1918 г. В эти дни марксисты ни на минуту и не подумали даже в какой бы то ни было мере связывать себе руки принципами парламентаризма и демократии. Нисколько не колеблясь, они пустили в ход вооруженные банды преступников, нанесших смертельный удар этим "великим" принципам. Ну, а буржуазные организации болтунов, само собою разумеется, оказались в этот момент совершенно безоружными.

Спустя некоторое время после революции, буржуазные партии вновь вынырнули на свет божий, хотя и под новыми названиями. Когда храбрые вожди наскоро перекрасившихся буржуазных партий решились опять покинуть свои убежища и выйти из темных подвалов, где они прятались в дни революции, то оказалось, что эти печальные вожди, как водится, ничего не позабыли и ничему не научились. Их политические программы по-прежнему целиком уходили в прошлое, поскольку внутренне они не примирились с новым режимом. Их политические же цели заключались в том, чтобы непременно принять посильное участие в новых государственных учреждениях, созданных революцией. А единственным оружием по-прежнему оставалась болтовня.

И после революции буржуазные партии не раз самым жалким образом капитулировали перед улицей.

Когда на очередь поставлен был вопрос о так называемых законах в защиту республики, то сначала не было большинства в пользу этого закона. Но когда на улицах Берлина появилась двухсоттысячная демонстрация марксистов, государственные деятели буржуазии так испугались, что против своего собственного убеждения проголосовали за закон. Эти господа просто-напросто боялись, что в ином случае при выходе из рейхстага демонстрирующая толпа переломает им руки и ноги. После того как они проголосовали за закон, этого, к сожалению, не случилось.

Новое государство могло свободно идти какими ему угодно путями, как будто бы никакой национальной оппозиции и не было вовсе.

Единственные организации, которые еще решались в эту пору так или иначе оказывать сопротивление марксистам и идущим за ними массам, были добровольческие корпуса, союзы самообороны, гражданская милиция и наконец традиционные военные союзы. Однако и эти организации не смогли оказать сколько-нибудь серьезного влияния на ход вещей. И вот почему.

Так называемые национальные партии не смогли оказать никакого влияния на ход вещей, ввиду того что у них не хватало реальной силы, которая могла бы быть выведена на улицу. А так называемые военные союзы не могли оказать никакого реального влияния на ход вещей, потому что у них не было ясной политической идеи, не было никакой, сколько-нибудь определенной политической цели.

Что в свое время марксизму дало силу, так это было именно отличное сочетание политической воли с активистской брутальностью. А что лишило всякого реального влияния немецкие национальные партии, так это именно полное отсутствие какого бы то ни было сочетания между брутальной силой и политической целеустремленностью.

Каковы бы ни были желания немецких "национальных" партий, все равно у них не было ни малейшей реальной силы, чтобы повести действительную борьбу за эти цели. В особенности же не хватало такой силы, которую можно было бы вывести на улицу.

С военными союзами дело обстояло наоборот. Они были хозяевами улицы и в сущности также хозяевами государства. Но им не хватало политической идеи, ясности политических целей. Вот почему они совершенно не в состоянии были использовать свою силу в интересах национального возрождения Германии. А хитрые евреи в обоих случаях потирали руки и делали все возможное, чтобы увековечить именно такое положение вещей, льстя обеим сторонам и нашептывая им медоточивые речи о том, что именно такое положение является идеальным.

Через свою печать евреи замечательно ловко пропагандировали идею "аполитичности" военных союзов. И столь же ловко умели они пропагандировать ту мысль, что политические партии должны-де пользоваться только "чисто духовным" оружием. А миллионы наших немецких простофиль бессмысленно повторяли всю эту мудрость вслед за евреями, даже не подозревая того, что этим самым они обезоруживают себя и целиком отдают себя в лапы евреев.

Для всего этого тоже конечно была своя причина. Раз отсутствует большая организующая идея, то это всегда и неизбежно ведет за собою и отсутствие крупной физической силы, способной бороться за эту идею. Лишь те, кто совершенно фанатически убежден в своей правоте и в том, что их идея должна во что бы то ни стало победить и перевернуть весь мир, - будут иметь достаточно решимости, чтобы в борьбе за свою Цель прибегнуть и к силе оружия.

То движение, которое не ставит себе таких высоких целей и таких великих идеалов, никогда поэтому и не прибегнет к силе оружия.

Тайна успехов французской революции в том и заключалась, что у нее была такая новая великая идея. Этому же обстоятельству обязана своей победой и русская революция. И то же, наконец, приходится сказать об итальянском фашизме: если ему удалось с таким громадным успехом и с пользой для дела реорганизовать жизнь целого народа, то это произошло только потому, что у него была своя великая идея.

Буржуазные партии на это совершенно неспособны. Но и о военных союзах описываемой эпохи приходится сказать то же; поскольку они вообще не ставили себе какие бы то ни было политические цели, их идеал как и идеал буржуазных партий заключался в простой реставрации прошлого. Во всех этих военных союзах скоро опять укрепился дух старых шаблонных союзов довоенного времени. И благодаря этому это наиболее острое оружие тогдашнего национального движения Германии быстро притупилось. Военные союзы просто поступили в рабство к новой республике. Субъективные желания этих военных союзов были самые почтенные, но это нисколько не меняет дала. Реально их роль была более чем печальна.

Затем марксисты постепенно получали новую базу в лице консолидировавшегося рейхсвера. Государственная власть смогла теперь опереться на рейхсвер. Неизбежная логика привела теперь к тому, что военные союзы стали ненужными. А так как марксисты все время видели в них известную опасность, то теперь они приступили к роспуску военных союзов. Наиболее ненадежных вожаков военных союзов, которым марксисты особенно не доверяли, стали отдавать под суд и упрятывать в тюрьму. Своими собственными руками вожаки военных союзов приготовили себе эту участь.

* * *

Когда основана была германская национал-социалистическая рабочая партия, в Германии впервые появилось движение, которое в отличие от буржуазных партий не ставило себе целью механическую реставрацию прошлого, а выдвинуло новый идеал органического народного государства в противовес современному совершенно противоестественному государственному механизму.

С первой же минуты своего возникновения наше молодое движение стояло на той точке зрения, что за свои идеи оно конечно должно бороться духовными средствами, но в то же время, если это необходимо, должно суметь стать на защиту идеи грудью и применить физическую силу. С самого начала мы были глубоко убеждены, что наше новое учение имеет гигантское всемирное значение, и именно поэтому мы с первой же минуты считали, что в защиту его можно и должно идти на самые тяжелые жертвы.

Выше я уже говорил о том, почему всякое движение, желающее завоевать сердца своего народа, должно суметь само своими собственными силами защищать себя против всяких террористических попыток противника. Весь опыт истории показывает, что террористические средства, применяемые представителями определенного миросозерцания, никогда не могут быть сломлены одной только формальной государственной властью, что тут необходимо террору прежде всего противопоставить свое собственное смелое и решительное миросозерцание. Бездушные чиновники всех времен никак не могут понять этой простой вещи. Но факт остается фактом. Государственная власть лишь тогда может обеспечить подлинный порядок, когда идейное содержание государства является в то же время целым мировоззрением, господствующим над умами. Тогда лишь отдельные преступные натуры решатся на покушение против основ данного государства. Тогда террор против государства не будет являться орудием борьбы широких масс, находящихся под обаянием другого столь же цельного, но прямо противоположного миросозерцания. В ином случае государство может даже в течение целых столетий применить самые насильственные меры борьбы против террора и все-таки оно ничего против него не сможет поделать и в конце концов потерпит поражение.

Посмотрите на борьбу нашего немецкого государства с идеями марксизма. Натиск марксизма против государства становился все сильнее и сильнее. В течение 70 лет государство боролось против марксизма, но не смогло помешать победе этого миросозерцания несмотря на то, что оно приговаривало марксистов на тысячи лет тюрьмы и применяло вообще самые кровавые средства борьбы. В конце концов, немецкое государство пришло к полной капитуляции перед марксистами (средний буржуазный руководитель нашего государства будет конечно отрицать и это, но он не переубедит никого).

Конечно такое государство, которое 9 ноября 1918 г. ползало на коленях перед марксистами и сдалось ему на милость, не сможет завтра внезапно возродиться и взнуздать марксистов. Наоборот, буржуазные дурачки, восседающие на министерских скамьях, теперь все чаще и чаще начинают болтать о том, что нельзя де управлять "против рабочих", причем понятие "рабочие" на деле совпадает у них с понятием "марксисты". Эти господа не понимают даже того, что, отождествляя рабочих с марксистами, они совершают подлую фальсификацию истины. Выдвигая эту новую "аргументацию", буржуазные деятели пытаются только вскрыть свое собственное крушение и свою собственную капитуляцию перед идеями и организацией марксистов.

Стоя перед фактом окончательного подчинения современного государства под иго марксизма, национал-социалистическое движение тем более чувствует себя обязанным бороться за свои идеи не одними только духовными средствами, а суметь защитить себя и физической силой против упоенного победой Интернационала.

Я уже описал выше, как потребности борьбы нашего молодого движения постепенно привели нас к необходимости организовать собственную охрану собраний, как затем мы должны были создать специальные отряды охраны и как потом перед нами встал вопрос об организационных формах дальнейшего строительства таких отрядов.

По внешности наши отряды отчасти напоминали так называемые военные союзы, но в действительности они ничего общего с ними не имеют. Я уже упоминал, что немецкие военные организации никакой собственной сколько-нибудь определенной политической идеи не имели. Это были действительно только союзы самообороны, организованные на более или менее целесообразных началах, и они в сущности являлись только некоторым нелегальным придатком к легальным военным силам государства. Если они носили добровольческий характер, то не в том смысле, что это были свободные дружины, боровшиеся за свою собственную освободительную идею и имевшие свои собственные политические взгляды, но просто только в том смысле, что с формальной стороны они возникали как бы в самом деле добровольно. Отдельные вожаки этих союзов, а иногда и целые союзы были настроены более или менее оппозиционно к республике, но это не меняло дела. Ведь мало еще придти к убеждению, что данный порядок вещей и данные государственные учреждения недостаточно хороши. Надо знать самим, какие же новые порядки и новые учреждения хочешь ты создать в противовес старым. И надо затем проникнуться действительной решимостью бороться до конца за этот новый идеал. Лишь тогда можно сказать, что данная организация обладает своей собственной более высокой идеей.

Этим-то наши национал-социалистические отряды обороны и отличались от всех остальных военных организаций, что они ни в малейшей мере не отдавали себя под руководство учреждений, созданных революцией, а напротив, целиком отдавали себя в распоряжение новой великой идеи борьбы за новую Германию.

Наши отряды, правда, ставили себе вначале задачей только охрану порядка на наших собраниях. Их задачи сначала были очень ограничены: отряды имели целью только обеспечить нашим собраниям порядок и не дать противникам возможности срывать их. Наши отряды с самого начала были воспитаны в духе слепой дисциплины и строго наступательной тактики. Многие дураки даже из "патриотических" кругов населения зубоскалили по поводу того, что-де наши отряды являются слепыми поклонниками резиновой дубинки. Этим дурням было и невдомек, что к резиновым дубинкам мы прибегли только потому, что не хотели, чтобы чужими резиновыми дубинками избивали наших людей. Да кроме того разве не знаем мы из истории, что не раз величайшие деятели человечества падали жертвами от руки самых ничтожных убийц. Наша задача заключалась отнюдь не в том, чтобы насилие сделать самоцелью; задача наша заключалась в том, чтобы охранить великих провозвестников наших идеалов от насилия других. И наше движение сразу поняло, что оно не может и не должно рассчитывать на охрану со стороны государства, раз государство это не в состоянии охранить интересов нации. Наше движение поняло, что наоборот мы должны взять на себя дело защиты нации и дело борьбы против всех тех, кто угрожает уничтожить и народ, и государство.

После описанного нами выше сражения в зале мюнхенской Придворной пивной наши отряды в память о том штурме, который они тогда так успешно провели, получили название штурмовых отделов. Уже одно название показывает, что мы имеем дело лишь с одной определенной отраслью движения, с одним отделом его. Это такие же отделы, как отдал пропаганды, отдел печати, научные институты и другие составные части нашей партии.

Насколько штурмовые отряды были необходимы, мы могли убедиться не только на примере мюнхенского собрания, но и на примере собраний в других городах, когда мы попытались выйти за пределы Мюнхена. Марксисты убедились, что мы становимся опасными и поэтому поставили себе задачей душить каждое наше собрание уже в зародыше. К каким бы грязным мерам ни прибегали тут красные, вожаки стояли за них стеной и всюду и везде защищали эти мероприятия. Что марксисты радовались каждой своей удаче в борьбе против нас - это понятно. Но что сказать о тех буржуазных партиях, которые во многих местах просто не осмеливались устраивать открытых собраний и в то же время радовались, когда видели, что там или сям нам тоже не удается отстоять своих собраний от нападений марксистов? Буржуазные деятели, не умевшие сами справиться с марксистами и местами целиком капитулировавшие перед ними, радовались, когда видели, что и нам не удается сломить этого противника. Что сказать далее о таких государственных чиновниках, полицей-президентах и даже министрах, которые внешне любили изображать из себя сторонников "национального" движения и в то же время самым бессовестным образом помогали марксистам против нас, национал-социалистов? Что сказать о людях, которые в своем самоунижении заходили настолько далеко, что за жалкий комплимент в еврейской газете готовы были преследовать людей, героизму которых они собственно и обязаны тем, что в 1919 г. бунтующая толпа не вздернула их на первых попавшихся фонарях.

Жалкие людишки! Недаром же наш незабвенный Пенер, который до глубины души ненавидел всех этих лакеев, со свойственной ему прямотой однажды сказал: "Всю жизнь я хотел быть прежде всего немцем, а затем государственным чиновником; но никогда в жизни я не хотел бы, чтобы меня смешивали хотя бы на одну минуту с этими чиновными проститутками, которые в любую минуту готовы продаться каждому, кто их покупает".

Самое печальное было то, что именно этому сорту государственных чиновников постепенно удавалось не только подчинить себе десятки тысяч действительно честных и мужественных слуг немецкого государства, но и заразить многих своей собственной бессовестностью. Тех, кто оставался верен себе и не терял чести, они постепенно вытесняли и заменяли покорными субъектами. А сами себя эти негодяи еще имели наглость всегда выдавать за людей, сочувствующих "национальному" движению! Ждать какой бы то ни было помощи и поддержки со стороны этой части чиновников нам конечно не приходилось. Лишь в редких случаях мы получали помощь от государственных органов. Только создав собственную охрану, мы могли обеспечить известную свободу своих собраний и только таким путем могли мы внушить известное уважение к себе, ибо уважают только тех, кто умеет сам себя защищать.

Приступая к организации наших штурмовых отрядов, мы прежде всего стремились дать участникам их надлежащую возможность физического воспитания и вместе с тем стремились сделать из них убежденных сторонников национал-социалистической идеи. Дисциплина в этих отрядах должна была господствовать строжайшая.

Мы создавали свои штурмовые отряды так, чтобы они ничего общего не имели с обычными буржуазными военными организациями, но также ничего общего не имели и с нелегальными организациями.

Борясь самым резким образом против того, чтобы штурмовые отряды германской национал-социалистической рабочей партии были похожи на так называемые военные союзы, я исходил из следующих соображений.

Уже по существу дела мне было ясно, что дать военное образование целому народу через частные военные союзы - дело совершенно невозможное, ибо для этого требуются грандиозные государственные средства. Кто думает иначе, тот в сильнейшей степени переоценивает свои собственные силы. На основе так называемой "добровольной дисциплины" мощно построить организации лишь сравнительно очень небольшие. Совершенно исключено, чтобы можно было тут пойти дальше определенных размеров военной организации. Ибо тут не хватало бы важнейшей вещи: чтобы повелевать, надо иметь право наказывать; нужно специальное законодательство о наказаниях, нужна принудительная сила. Осенью 1918 г. или, вернее, весною 1919 г. конечно можно было создавать так называемые "добровольческие корпуса". Но это, во-первых, потому что в своем большинстве эти корпуса вербовались из фронтовиков, а во-вторых, потому что люди, вступавшие в эти корпуса, тогда на деле безусловно подчинялись еще военной дисциплине, хотя и на ограниченный только срок.

Ни на что это претендовать не может "добровольческая военная организация" нынешнего времени. Чем больше разрастается такой союз количественно, тем слабее становится его дисциплина, и тем меньшие требования приходится предъявлять к отдельным участникам союза. Так постепенно получается, что военные организации современности приобретают старый хорошо известный нам характер аполитичных воинских союзов и объединений ветеранов войны.

Добровольная военная подготовка, если за ней не стоит безусловная сила принуждения, возможна только для очень ограниченного количества людей. Готовность добровольно подчиниться дисциплине всегда проявят лишь немногие, и только в регулярной армии дисциплина является действительно чем-то само собою разумеющимся.

Да, наконец, проведение действительно всеобщей военной подготовки через частные военные союзы невозможно еще и потому, что такие союзы обычно располагают только до смешного малыми денежными средствами. А ведь именно дело всеобщей военной подготовки является теперь самым важным. Не забудем, что со времени окончания войны истекло уже восемь лет и что в течение этого времени мы не дали ни одной возрастной группе молодежи надлежащей военной подготовки.

Военные союзы не могут ставить себе задачей только охватить те возрасты, которые уже прошли военную подготовку, ибо тогда можно было бы тут же математически установить, когда через эту корпорацию пройдут последние из обучавшихся военному делу молодых людей. Даже самый молодой солдат эпохи 1918 г., спустя 20 лет, будет небоеспособен. А ведь мы быстро приближаемся именно к этому сроку. Так и получается, что все нынешние так называемые военные союзы все более приобретают характер старых объединений бывших воинов. Но ведь это не может являться задачей учреждений, которые смотрят на себя не как на организацию бывших воинов, а как на военную организацию современности, что видно уже из их названия. Ведь современные военные союзы ставят себе задачей не просто сохранение старых связей и традиций бывших солдат, а видят свою миссию в создании действительно серьезной военной силы и в пропаганде военной идеи.

Чтобы выполнить такую задачу, нужно иметь реальную возможность действительно охватить всю молодежь, не проходившую до сих пор военного обучения. Если обучать молодежь только в течение одного или двух часов в неделю, то так солдата не создашь. При тех повышенных требованиях, которые военная служба теперь предъявляет каждому отдельному солдату, двухлетний срок службы едва-едва достаточен, чтобы из необученного молодого человека сделать обученного солдата. Ведь все мы на фронтах сами могли убедиться, к каким ужасным последствиям приводило то обстоятельство, что часть нашей молодежи приходила на фронт без достаточной военной подготовки. Ведь даже те отряды добровольцев, которых с железной энергией обучали в течение 15-20 недель, на фронте тем не менее представляли собою только пушечное мясо. Их приходилось распределять по другим военным частям и только в рядах опытных старых солдат эти, обучавшиеся в течение 4 - 6 месяцев рекруты могли приносить некоторую пользу. Лишь под руководством "стариков" добровольцы эти постепенно входили в курс дела и становились полезны.

Совершенно бесполезным делом кажется нам пытаться давать военную подготовку молодежи, раз мы можем употребить на это всего один-два часа в неделю, раз для этого нет достаточных денежных средств и нет определенной принудительной компетенции. Освежить познания старых солдат таким путем может быть, и можно, но превратить молодых необученных людей в солдат на этих путях невозможно.

Да и что пользы от такой работы? Тому или другому военному союзу, быть может и удастся на началах так называемого добровольчества с громадным трудом кое-как и кое-чему обучить несколько тысяч людей, если эти последние проявят действительно много доброй воли. Что пользы в этом, если в то же самое время современное государство своими пацифистско-демократическими формами "воспитания" миллионов молодежи лишает эти миллионы всех здоровых инстинктов, вытравливает из них все проблески подлинно-патриотического мышления и посредством этого яда разложения превращает нашу молодежь в терпеливое стадо баранов.

Ведь в сравнении с этим все потуги так называемых военных союзов просто смешны.

Но еще гораздо важнее следующее соображение, которое мы всегда приводили против неправильной идеи организации военной подготовки на началах добровольчества.

Допустим даже, что несмотря на все перечисленные трудности военным союзам удалось год за годом дать определенную военную подготовку известному числу молодых немцев. Допустим даже, что союзам удалось дать этой молодежи и необходимую физическую закалку, обучить владеть оружием и даже привить ей соответствующие патриотические идеи. Но что пользы, если все это происходит в рамках государства, которое по самому нутру своему совершенно не стремится к созданию серьезной военной силы и даже прямо ненавидит военную организацию? Вся проделанная работа все равно пойдет к черту, ибо руководители государства, т.е. на деле разрушители государства, преследуют прямо противоположные цели.

Результаты все равно будут ничтожны, раз сами правительства не показали на деле, что они хотят создать для нации серьезную вооруженную силу. А ведь наши правительства до сих пор показали только противоположное. К военной силе они апеллируют разве только еще в том случае, когда это им нужно для подкрепления своей собственной вредной для народа власти.

Ныне дело обстоит, увы, именно так. Разве не смешно в самом деле в поте лица работать над тем, чтобы дать военную подготовку какому-нибудь десятку тысяч людей, когда государство всего еще несколько лет назад позорно предало восемь с половиною миллионов прекрасно обученных солдат, когда государство не только не захотело серьезно опереться на этих солдат, а в благодарность за принесенные ими жертвы обрушило на их головы всеобщий позор. Что толку обучать новых солдат для того государственного режима, который забросал грязью храбрых и славных солдат прошлого времени, который оплевал их, сорвал с их грудей знаки отличий, отнял у них кокарды, растоптал в грязи их знамена и сделал вообще все возможное, чтобы представить в самом позорном свете те геройские подвиги, которые были совершены старой армией. Решится ли в самом деле кто-нибудь утверждать, что современный государственный режим когда-нибудь сделал хоть один шаг, чтобы восстановить честь старой армии, чтобы призвать к порядку тех, кто разлагал и оскорблял ее? Ничего подобного. Напротив, именно те, кто оскорблял и разлагал старую армию, теперь находятся на самых высоких постах, стоят у кормила правления. Ведь давно уже сказано, что "право сопутствует силе". Ну, а сила в нашей республике сейчас находится, как известно, в руках тех господ, которые в свое время начали революцию. Революция эта, как мы уже не раз говорили, на деле была подлейшей изменой отечеству, была самой гнусной проделкой мошенников, какую только знает немецкая история. Какие же после этого могут быть надежды на то, что такая власть поставит себе задачей действительно создать новую молодую немецкую армию? Все доводы рассудка говорят прямо об обратном.

Да нечего далеко ходить. Присмотримся к тому, какую позицию после революции 1918 г. заняли наши правительства по отношению к тогдашним крупным организациям самообороны. К ним относились с некоторым благоволением, пока эти организации могли пригодиться для личной защиты наиболее трусливых вожаков самой революции. Но как только благодаря всеобщему разложению народа эта опасность показалась устраненной и организации самообороны могли понадобиться только как орудие укрепления национальной идеи, их тотчас же признали ненужными, и все было сделано, чтобы разоружить эти организации, а по возможности и просто разогнать их.

Даже подлинные князья, как показывают примеры истории, далеко не всегда платили благодарностью за оказанную им помощь. Ну, а уж революционные убийцы, грабители и предатели конечно меньше всего думали о том, чтобы оплатить добром за оказанные им услуги. Только нынешние новоиспеченные буржуазные "патриоты" могут в это поверить. Что до меня лично, то когда мне говорили о необходимости создавать добровольные военные союзы, я никогда не мог удержаться от того, чтобы не спросить себя: для кого же это я буду создавать новую армию из наших молодых людей? Для какой цели будет употреблена эта армия? Когда, в какой обстановке будет она призвана к действию? Стоило только поставить себе эти вопросы и мы сразу получали тот ответ, который действительно должен был определить наши собственные действия.

Нам было ясно, что если современный режим когда-либо вообще обратится к такой военной силе, то уж во всяком случае не для того, чтобы действительно защитить подлинно национальные интересы, а только для того, чтобы укрепить свою собственную насильническую власть против народа, когда терпение народа истощится и ему надоест спокойно смотреть, как его обманывают, предают и продают.

Уже по одному этому мы пришли к выводу, что штурмовые отряды германской национал-социалистической рабочей партии не должны иметь ничего общего с подобной организацией военных сил для государства. Мы с самого начала смотрели на штурмовые отряды, как на организацию охраны национал-социалистического движения, как на воспитательный орган. Вот почему мы считали, что задачи штурмовых отрядов лежат в совершенно другой сфере нежели задачи так называемых военных союзов.

Но наши штурмовые отряды ни в коем случае не должны были стать и тайными нелегальными организациями. Цели тайных организаций всегда противозаконны. Но благодаря этому размеры таких организаций естественно лишь очень невелики. Создать крупную по размерам организацию и в то же время сохранить ее существование втайне или даже только скрыть ее подлинные цели - дело невозможное, особенно если иметь в виду болтливость нашего немецкого народа. Всякая такая попытка тысячу раз провалится. Во-первых, нынешняя полиция всегда имеет в своем распоряжении достаточный штаб сутенеров и тому подобной сволочи, всегда готовой за 30 сребреников предать все, что ей удастся узнать, и даже придумать то, чего не было. А во-вторых, и собственные сторонники никогда не будут достаточно конспиративны, чтобы сохранить организацию втайне. Только путем долголетнего личного отбора можно создать очень небольшие тайные организации, состоящие из совсем немногочисленных групп. Но такие очень маленькие организации потеряли бы всякую цену для национал-социалистического движения. Что нам нужно было и что нам нужно теперь, так это не сотня-другая отчаянных заговорщиков, а сотни и сотни тысяч фанатических борцов, готовых отдать свою жизнь за дело победы нашего мировоззрения. Нам нужно работать не в тайных кружках и конспиративных организациях. Нам нужны могущественные выступления масс. Не при помощи кинжала и яда или револьвера откроем мы дорогу нашему великому движению, а при помощи завоевания улицы. Мы должны показать марксистам, что будущими хозяевами улицы являемся мы, национал-социалисты. Мы докажем им, что в будущем станем не только хозяевами улицы, но и хозяевами государства.

Тайные организации могли стать еще опасными и тем, что члены их могли бы начать забывать о величии стоящих перед нами задач и склониться к той мысли, что можно изменить судьбы народа к лучшему при помощи того или иного отдельного убийства. Такое мнение может иногда найти себе историческое оправдание. А именно - в том случае, когда народу приходится страдать под тиранией какого-либо действительно гениального угнетателя и когда позволительно думать, что этот ужасный гнет держится так прочно главным образом благодаря личным качествам данного тирана. При таких обстоятельствах в народе всегда найдется мститель, и этот мститель, выйдя из среды народа, пожертвует собой, чтобы метким выстрелом покончить с ненавистным тираном. Только мелкие людишки, только негодяи, восторгающиеся нравами современной республики, сочтут такой акт достойным осуждения и всяких моральных ламентаций. А вот величайший певец свободы нашего народа в своем "Вильгельме Телле", как мы знаем, воспел именно такой акт.

В 1919-1920 гг. можно было серьезно опасаться, что в тайных организациях непременно найдутся люди, которые, ужаснувшись перед бесконечными несчастьями родины и вдохновившись примерами истории, в самом деле возьмутся за револьвер, чтобы отомстить тем, кто мучит Германию, и подумают, что таким путем можно исцелить свой народ. Но такой образ действий был бы бессмыслен, ибо на самом деле наши марксисты победили вовсе не благодаря превосходству качеств отдельных их вожаков, а только и исключительно благодаря безбрежной трусости и жалкой дрянности буржуазного мира. Наша буржуазия сама подписала себе самый безжалостный приговор именно тем, что она подчинилась такой революции, которая не выдвинула ни одной сколько-нибудь значительной головы. Можно еще так или иначе понять, что приходится капитулировать перед такими людьми, как Робеспьер, Дантон или Марат. Но уничтожающий приговор выносят себе люди, капитулирующие перед такими субъектами, как тощий Шейдеман, жирные Эрцбергер и Фридрих Эберт или перед всеми остальными политическими карапузами ноябрьской революции. В Германии нельзя было даже сказать, что вот именно такой-то вожак революции благодаря своим крупным личным качествам является главным несчастьем отечества. Нет, кругом нас были одни только революционные клопы, дезертирующие спартаковцы, одна мелочь и мелочишка. Взять в руки револьвер и убрать с дороги того или другого из этих господ совершенно не имело никакого смысла. Самое большее, к чему это привело бы, это к тому, что на место одного такого кровопийцы село бы два новых кровопийца.

В описываемое время приходилось самым резким образом выступать против таких покушений. Такая тактика была целесообразна, когда на арене истории действительно действовали крупные личности, но она совершенно не подходила для нашей эпохи политических лилипутов.

В сущности, то же самое приходится сказать и по вопросу о мерах борьбы против обычных изменников. Какой в самом деле смысл расстреливать, скажем, субъекта, предавшего в руки врага одну пушку, если тут же на самых высших должностях у нас сидят канальи, продающие все государство, имеющие на своей совести два миллиона напрасных жертв, являющиеся виновниками искалечения миллионов и при всем том совершенно спокойно сидящие на своих местах и обделывающие свои республиканские делишки. Бессмысленно убивать мелких предателей в таком государстве, где само правительство освобождает предателей от какого бы то ни было наказания. Ибо при таком положении вещей вполне может случиться, что крупные предатели потребуют к ответу подлинного идеалиста за то, что он послал пулю в лоб попавшемуся ему по дороге какому-нибудь мелкому жулику или предателю. И ведь надо себе еще задать вопрос: кого же в самом деле послать убрать с дороги такого мелкого предателя? Послать ли с этой целью такого же мелкого человечка или послать настоящего идеалиста? В первом случае рискуешь не получить необходимого результата и раньше или позже на тебя непременно донесут. Во втором случае мелкий жулик будет правда устранен, но зато приходится рисковать ценной жизнью быть может, незаменимого идеалиста.

Моя точка зрения на этот счет заключается в следующем. Нам совсем не пристало вешать мелких воров и предоставлять бегать на свободе крупным ворам. Гораздо лучше будет, если в один прекрасный момент мы создадим национальный трибунал, который сумеет отдать под суд и расстрелять несколько десятков тысяч ноябрьских преступников, тех, которые играли роль организаторов революции и поэтому должны нести главную ответственность. Такой пример в достаточной степени устрашит на все дальнейшие времена так же и мелких предателей и послужит для них необходимым уроком.

Вот все эти соображения и побудили меня тогда еще и еще раз самым решительным образом запрещать участие в тайных организациях и не допустить до того, чтобы наши штурмовые отряды приняли характер нелегальный. В те годы я принимал самые настоятельные меры, чтобы не допустить участия наших национал-социалистических организаций в экспериментах, во главе которых в большинстве случаев стояла превосходная, идеалистически настроенная немецкая молодежь, принесшая очень большие жертвы, но не сумевшая сколько-нибудь изменить в благоприятную сторону судьбы родины.

* * *

Но если наши штурмовые отряды не должны были стать ни обыкновенными военными организациями, ни тайными союзами, то из этого вытекало следующее.

1. Главным принципом организации наших штурмовых отрядов должен был стать не военный критерий, а критерий партийной Целесообразности.

Члены наших штурмовых отрядов должны были конечно получить соответствующую школу физического развития, но центр тяжести нам пришлось видеть не в чисто военных упражнениях, а в спорте. Я всегда придерживался того взгляда, что бокс и джиу-джитсу имеют гораздо большее значение, чем плохенькие стрелковые курсы, ибо все равно добровольческие общества в состоянии были давать своим членам только полуобразование, а не полное военное образование. Дайте немецкой нации 6 миллионов безукоризненно вытренированных спортсменов, добейтесь того, чтобы эти 6 миллионов были полны фанатической любви к родине и закалены в той мысли, что наступление является лучшей тактикой - и подлинно национальное государство сумеет в течение каких-нибудь двух лет создать из них, если нужно будет, настоящую армию, в особенности, если мы будем иметь необходимые для этого кадры. Кадры же для такой армии при наших условиях может дать нам только рейхсвер, а не половинчатые воинские союзы. Мы считали, что физические упражнения нужны нашему штурмовику для того, чтобы в нем укоренилось сознание своего физического превосходства, которое одно только и может дать убеждение в собственной силе. А спорт должен был развить в наших штурмовиках все те качества, которые дали бы им возможность более успешно выступать на защиту нашего движения там и тогда, где и когда это понадобится.

2. Чтобы наши штурмовые отряды не превращались в тайные организации, мы сразу же ввели определенную форму одежды, по которой каждый мог узнать члена нашего отряда. А затем и сами размеры отрядов должны были указывать каждому и всякому на то, что дело идет отнюдь не о тайных организациях.

Наши штурмовые отряды не должны были прятаться в подполье, а должны были маршировать под открытым небом. Уже одно это должно было сразу положить конец всяким легендам о "тайной организации". Членов наших штурмовых отрядов мы прежде всего воспитывали в полной идейной преданности великим целям движения. Мы ставили себе задачей расширить горизонт каждого штурмовика настолько, чтобы любой из них понимал ту великую миссию, которая лежит на нем. Каждому рядовому штурмовику мы помогали усвоить понимание того, что нашей задачей является создание нового национал-социалистического государства. Поняв все это, наш штурмовик конечно уже не мог видеть свою задачу в том, чтобы убрать с дороги того или другого мелкого или даже более крупного мошенника. И таким образом отпадала опасность, что наши штурмовики станут соблазняться мелкой конспирацией и искать удовлетворения своему активизму в отдельных покушениях. Только так могли мы рассеять атмосферу мелкой мести и мелких заговоров, свойственных современной республике. Только благодаря этому подняли мы нашу борьбу на более высокий уровень борьбы двух мировоззрений. Каждый наш рядовой штурмовик должен был понять, что наша борьба есть истребительная борьба целого нового миросозерцания против миросозерцания марксизма и всего того, что порождает этот последний.

3. Из этого вытекает, что и организационные формы штурмового движения и способ вооружения штурмовиков и даже форма их одежды не могли и не должны были напоминать струю армию. Все это должно было быть построено на совершенно другом принципе, соответственно тем задачам, которые стояли перед штурмовым движением.

В течение 1920 и 1921 гг. я самым усиленным образом проповедовал именно вышеизложенные взгляды. Постепенно мне удалось привить эти взгляды нашей молодой организации полностью. Результат получился тот, что к концу лета 1922 г. мы располагали уже изрядным количеством штурмовых отрядов (сотен), а к концу осени 1922 г. все эти отряды были уже одеты в свою особую форму. Бесконечно важное значение для всего дальнейшего развития штурмовых отрядов имели три события.

1. Большая объединенная демонстрация всех патриотических союзов, направленная против закона о защите республики. Демонстрация эта состоялась в конце лета 1922 г. на Королевской площади в Мюнхене. Мюнхенские патриотические союзы выпустили воззвание протеста против закона о защите республики и в этом воззвании приглашали население принять участие в предстоящей грандиозной манифестации. Наше национал-социалистическое движение тоже приняло участие в этой манифестации. Впереди секций нашей партии мы пустили шесть штурмовых отрядов, каждый по 100 человек. Впереди наших колонн шли два оркестра музыки, а наши манифестанты несли 15 партийных знамен. Когда наши колонны подходили к площади, она была уже наполовину заполнена народом. Но у собравшейся там толпы не было в руках ни одного знамени. Появление наших колонн с оркестрами, со знаменами и с несколькими сотнями штурмовиков вызывало настоящий взрыв энтузиазма. Мне лично выпала на долю честь выступить одним из ораторов перед собравшейся на площади шестидесятитысячной толпой.

Успех манифестации был огромный. Теперь было доказано всем и каждому, что вопреки всем угрозам красных и национальные организации Мюнхена умеют манифестировать на улице. Когда красные попытались выпустить против наших марширующих колонн некоторое количество своих вооруженных людей, наши штурмовики в течение нескольких минут разогнали этих господ, расколотив их в пух и прах. Впервые наше национал-социалистическое движение показало здесь свою решимость и на будущие времена отстаивать за собою право на улицу и раз навсегда лишить этой привилегии господ предателей.

Этот день окончательно доказал, что те организационные принципы и психологические соображения, которые мы положили в основу построения штурмовых отрядов, были совершенно правильны.

На этой победоносной основе мы продолжали расширять движение штурмовиков. Через несколько недель количество штурмовых отрядов в Мюнхене удвоилось.

2. Поход в Кобург в октябре 1922 г.

Народнические союзы приняли решение устроить в Кобурге так называемый "день нации". Лично я тоже получил приглашение в Кобург, причем в пригласительном письме было сказано, что желательно, чтобы я приехал не один, а "в некотором сопровождении". Это приглашение я получил в 11 час, утра и сразу же решил, что все это будет очень кстати. Уже через какой-нибудь час я отдал все необходимые распоряжения. В качестве "сопровождения" я наметил 800 человек штурмовиков. Разделив их на 14 отрядов, я посадил их в специальный поезд и отправил в Кобург - городишко, ставший теперь баварским. Соответствующие приказания посланы были также другим национал-социалистическим штурмовым группам, образовавшимся к тому времени в различных городах.

Впервые в Германии отправлялся такой специальный поезд. На промежуточных станциях в поезд входили новые группы штурмовиков, что вызывало громадную сенсацию. Публика до сих еще не видела наших знамен; теперь она смогла увидеть их. Эффект был очень велик.

Когда мы прибыли на кобургский вокзал, нас встретила делегация от комитета, руководившего "днем нации", и сообщила нам следующее. Между комитетом и местными профсоюзами, а также местными организациями независимой с.-д. партии и коммунистической партии состоялось-де соглашение, что мы должны отправиться в город не в строю, а врассыпную без знамен и без своей музыки (с нами был свой собственный оркестр из 42 человек).

Разумеется я тут же решительно отверг это позорное условие и выразил делегации свое возмущение по поводу того, что комитет вообще счел возможным вступать в какие бы то ни было соглашения с такими господами. Затем я спокойно заявил, что мои штурмовики немедленно построятся и что мы конечно с музыкой и со знаменами отправимся в город.

Сказано - сделано.

Уже на привокзальной площади нас встретила многотысячная толпа, начавшая осыпать нас бранью и угрозами. На нас посыпались выкрики - "убийцы", "бандиты", "грабители", "преступники" и другие ласкательные эпитеты, которые любят употреблять пресловутые творцы германской республики. Молодые штурмовые отряды сохраняли образцовый порядок. Развертываться пришлось тут же на плацу перед вокзалом на глазах у публики. Штурмовики вели себя сдержанно, совершенно не замечая сыпавшихся оскорблений. Расположения города мы не знали. Потерявшая голову полиция ошибочно направила нас не в предназначенные нам квартиры на окраине города, а в большое помещение одной из пивных, расположенной близко к центру города. С обеих сторон за нашими колоннами следовала большая пестрая толпа, продолжавшая шуметь. Как только последний из наших отрядов начинал входить в ворота пивной, собравшаяся толпа сделала попытку с криками и улюлюканьем устремиться вслед за нами. Чтобы помешать этому, полиция поспешила запереть ворота и все входы в помещение. Создалось совершенно невозможное положение. Построив фронтовиков во дворе, я сказал им несколько слов и дал соответствующие указания. Затем я потребовал от полиции, чтобы она немедленно открыла ворота. После больших колебаний полиция уступила моему требованию.

Уже к вечеру дело дошло до серьезных столкновений. Наши патрули подбирали в бессознательном состоянии отдельных национал-социалистов, подвергшихся гнусным нападениям со стороны противников. Тогда и мы перестали церемониться с врагом. Уже к утру можно было констатировать, что красный террор, под игом которого население Кобурга стонало в течение многих лет, одним ударом сломлен. Красные тотчас же выпустили листки, в которых со свойственной им еврейско-марксистской лживостью утверждали, что-де наши "банды" ни с того ни с сего повели "истребительную войну против мирных рабочих". "Товарищей рабочих и работниц" приглашали выйти на улицу и дать нам отпор. Назначенная красными демонстрация должна была состояться в половине второго. И на эту "грандиозную народную демонстрацию" приглашались десятки тысяч рабочих со всей округи. Твердо решив раз навсегда покончить с красным террором в Кобурге, я в половине двенадцатого собрал своих штурмовиков, число которых к тому моменту достигло уже полутора тысяч человек. Построив их в ряды, я сам стал во главе отряда, и мы двинулись к кобургской крепости, путь к которой лежал как раз через большую площадь, где назначена была демонстрация красных. Посмотрим, думал я про себя, решатся ли красные вновь напасть на нас. Когда мы приблизились к площади, на ней вместо обещанных десятков тысяч оказалось всего несколько сот человек; часть из них сейчас же разбежалась, другая часть старалась держаться очень тихо. Только кое-где встречавшиеся нам красные отряды, пришедшие из других мест и поэтому еще не знакомые с нами, пытались вновь бросать нам оскорбления. Но в течение нескольких минут мы раз и навсегда отбили у них охоту к этому. И вот теперь, когда наша победа была очевидна, местное население сразу облегченно вздохнуло. У людей появилось мужество. Население начало выкрикивать по нашему адресу приветствия. А к вечеру, когда мы возвращались назад, в ряде мест происходили стихийные восторженные демонстрации в нашу честь.

Когда мы пришли на вокзал, чтобы садиться в поезд, железнодорожный персонал неожиданно для нас заявил нам, что они не поведут нашего поезда. Тогда я велел сообщить ряду вожаков, что если железнодорожники действительно не поведут поезд, то я сейчас же арестую всех тех красных вожаков, которые попадутся мне под руку, и рассажу их по несколько человек в каждый из вагонов, на локомотив и на тендер, а затем мои люди сами поведут поезд. Я велел сказать господам красным, что такое путешествие станет конечно довольно рискованным, но зато уж если случится железнодорожная катастрофа и мы должны будем погибать, то и их вожаки будут погибать вместе с нами. У нас по крайней мере будет то утешение, что мы явились на тот свет не одни, а в "почетном" сопровождении красных апостолов "равенства и братства".

Как только это было сообщено кому следует, поезд немедленно был подан и отошел пунктуально минута в минуту. На следующее утро мы благополучнейшим образом прибыли в Мюнхен.

Таким образом в Кобурге впервые с 1914 г. нами было восстановлено действительное равенство граждан перед законом. Если наши чиновные олухи всюду и везде самодовольно заявляют, будто современное государство строжайше защищает жизнь своих граждан, то это просто неправда. В действительности в те годы дело обстояло так, что гражданам приходилось защищаться от самих представителей современного государства.

Кобургские события имели самые благодетельные последствия. Дух наших победоносных штурмовых отрядов конечно укрепился. Все убедились, что руководство отрядов находится на полной высоте. Но главное, население заинтересовалось теперь нами гораздо больше, чем до сих пор, и многие впервые начали понимать, что национал-социалистическое движение по всей видимости и является той силой, которая в более или менее близкий срок покончит с марксистским безумием.

Только в лагере демократии шипели по поводу того, что мы не дали спокойно раздробить себе череп, что мы решились в демократической республике ответить на подлое нападение не пацифистскими песнями, а кулаками и палками.

Буржуазная пресса вела себя конечно гнусно и низко, как всегда. Только очень небольшое число честных газет приветствовало тот факт, что по крайней мере в одном месте марксистским насильникам был дан должный отпор.

В самом Кобурге часть обманутых марксистами рабочих получила очень полезный урок. В столкновениях с нашими национал-социалистическими рабочими эти красные поняли, что и наши рабочие борются за определенный идеал, ибо нетрудно было догадаться, что так драться способны только люди, которые борются действительно за нечто высокое и дорогое.

Но наибольшую пользу от всех этих событий получили конечно сами штурмовые отряды. Отряды стали быстро расти в числе. Когда 27 января 1923 г. открылся наш партийный съезд, то в освящении знамен приняло участие уже шесть тысяч штурмовиков, и первая часть отрядов была в своем новом обмундировании.

Кобургские события еще и еще раз доказали, что нам необходимо не только систематически развивать корпоративный дух внутри наших отрядов, но во что бы то ни стало обязательно также одинаково одевать штурмовиков, чтобы они могли друг друга узнавать уже по внешнему виду. До сих пор мы ограничивались только повязкой на руке. Теперь мы ввели также френч и всем известный теперь головной убор.

Воспользовавшись опытом Кобурга, мы решили теперь систематически и планомерно проделать то же самое в целом ряде других городов, где за последние годы красные не допускали ни одного собрания инакомыслящих. Теперь в этих городах мы решили восстановить свободу собраний. Мы выбирали город за городом, концентрировали там наши национал-социалистические батальоны и таким образом приводили к капитуляции одну баварскую крепость красных за другой. Штурмовые отряды все больше и больше осваивались со своей ролью. Все менее и менее похожими становились они на старые безжизненные военные союзы и все более и более принимали они характер настоящих живых боевых организаций, играющих крупнейшую роль в деле борьбы за новое будущее германского государства.

Так систематически развивалось дело до марта 1923 г. К этому времени разразились события, которые заставили меня во многом переменить тактику и перевести движение на новые рельсы.

3. В начале 1923 г. французы, как известно, заняли Рурский бассейн. Это на первых порах оказало очень серьезное влияние на ход развития нашего штурмового движения.

И теперь еще я не могу и не считаю целесообразным с точки зрения национальных интересов рассказать открыто обо всем, что с этим связано. Я должен ограничиться только тем, что уже было затронуто в публичных обсуждениях и что так или иначе стало достоянием гласности.

Занятие Рурского бассейна французами пришло отнюдь не неожиданно. Мы имели тогда серьезные основания надеяться, что с трусливой политикой постоянных отступлений теперь будет покончено и что на военные союзы при новой обстановке ляжет вполне определенная ответственная задача. При таких обстоятельствах мы полагали, что и наши штурмовые отряды, насчитывавшие тогда уже несколько тысяч молодых закаленных бойцов, не должны остаться в стороне от общенационального объединения военных сил. Весною и летом 1923 г. штурмовые отряды были реорганизованы и превращены в воинскую боевую часть. Этот факт сыграл крупную роль в дальнейшем развитии событий 1923 г., по крайней мере постольку, поскольку в них участвовало наше движение.

Ход событий в 1923 г. я в общих чертах осветил в другом месте. Здесь я ограничусь только тем, что замечу: раз те предпосылки, из которых мы исходили, приступая к реорганизации тогдашних штурмовых отрядов, не оправдались; раз переход к активному сопротивлению против Франции не совершился, то приходится сказать, что с чисто партийной точки зрения реорганизация эта была вредна.

Как ни ужасен на первый взгляд конец 1923 г., все-таки, глядя назад, приходится сказать, что финал его был необходим. Поведение германского правительства сделало беспредметным тот путь, на который мы перевели было наши штурмовые отряды. И теперь одним ударом было покончено с той реорганизацией штурмового дела, которая, как мы уже сказали, с нашей партийной точки зрения была вредна.

Теперь после событий конца 1923 г. было ясно, что мы опять должны вернуться на старую дорогу и начать с того, на чем мы кончили, раньше чем перевели штурмовые отряды на новые рельсы. В этом была своя хорошая сторона событий конца 1923 г.

Заново организованной в 1925 г. германской национал-социалистической рабочей партии приходится заново реорганизовать свои штурмовые отряды в духе тех именно основных принципов, какие я изложил в первой части настоящей главы. На этих именно началах приходится организовать дело и в этом духе вести его и дальше. Германская национал-социалистическая рабочая партия должна таким образом вернуться к тем истинно здоровым взглядам, из которых мы исходили с самого начала. Свою высшую задачу ей приходится видеть в том, чтобы из своих штурмовых отрядов сделать инструмент защиты и пропаганды идей нашего мировоззрения.

Партия не должна допускать ни того, чтобы штурмовые отряды превращались в так называемые военные союзы, ни того, чтобы они превращались в тайные организации. Партия видит в штурмовых отрядах авангард великих национал-социалистических идей. Когда партия сумеет сделать так, чтобы наши штурмовые отряды действительно стали такой стотысячной гвардией, партия добьется того, чтобы ее штурмовики являлись паладинами самой великой и святой идеи на земле.

Назад Дальше Оглавление

На главную